Болезнь сына ирины антоновой

Ирина Антонова: биография, творческий путь и семья

Краткая биография Ирины Антоновой

Ирина Александровна родилась 20.03.1922 года в Москве, в семье больших любителей искусства. Хотя ее отец, Александр Александрович, бывший революционер, был только электриком, его любовь к театру оказалась страстной и передалась дочери. От матери Иды Михайловны, музыканта по классу фортепиано, она унаследовала любовь к музыке. У отца было влечение не только к театру (он даже принимал участие в любительских постановках), но и к стеклопроизводству, что стало его настоящим призванием.

Благодаря новой профессии отца Ирина Антонова с родителями с 1929 по 1933 гг. жила в Германии, где изучила немецкий язык настолько, чтобы читать немецких классиков в оригинале. После того как нацисты пришли к власти, семья Антоновых вернулась в Советский Союз.

После окончания школы Ирина поступила в Институт истории, философии и литературы в Москве, который закрылся, когда началась война. Ирина Александровна окончила курсы медсестер и всю войну проработала в госпитале.

После войны Ирина Антонова окончила этот институт в рамках МГУ, в который его перевели, и стала одновременно работать и обучаться в музее имени А. С. Пушкина, при котором в то время находилась аспирантура. Специализация Антоновой – итальянское искусство эпохи Возрождения.

В 1961 году, будучи старшим научным сотрудником музея, она получила назначение на пост его директора, который занимала более 40 лет.

Супруг – Евсей Иосифович Ротенберг (1920-2011), искусствовед, долгое время работавший в Институте истории искусствознания, доктор наук. Сын Ирины Антоновой – Борис – родился в 1954 году. Когда ему было 7 лет, он заболел, после чего так и не оправился. Сейчас передвигается исключительно в инвалидном кресле. Это тяжелое бремя для каждой матери, не исключение – и Ирина Антонова. Сын Борис болен уже более 40 лет.

Смирение непродуктивно

Упреки Церкви как института в каких-то человеческих грехах, это бывает часто. Тут все зависит от меры знания и понимания ситуации. Это примерно как упрекать власть. Есть ли у меня вопросы к Церкви? Вы знаете, у меня очень мало прямых соприкосновений с Церковью.

Упреки к Церкви идут от того, что в течение длительного времени Церковь держала человека в послушании и смирении. Смирение мне не нравится, оно непродуктивно. Принципы смирения и рабства мне не близки.

Мне близки принципы порядочности, добра, желания сделать добро другим, не делать зла. Смирение мне не нравится, понимаете, оно не дает возможности развиваться.

Нельзя превращаться в полное послушание. Человек должен быть внутренне активен, смирение как модель поведения не достойна подражания.

Человек должен развивать свое тело, душу, знания, талант. А смиренному это невозможно.

Работа в музее в 1960-е

Почти все свое время Ирина Александровна посвящала музею, что было совсем нелегко во времена застоя, когда искусство имело направление исключительно на прославление идей партии. Чтобы управлять, а тем более организовывать выставки в музее западного искусства, требовалось определенное мужество, когда в стране действовал закон цензуры.

Ее работу в 60-е годы можно назвать смелой и новаторской, так как западное искусство, особенно современное, было не в чести у советской власти. В эти годы, идя вразрез с мнением Министра культуры Фурцевой и политикой партии, она проводила такие смелые выставки, как показ работ Тышлера, Матисса. С ее легкой руки в музее стали проводиться музыкальные вечера, на которых звучали Стравинский, Шнитке, Рахманинов, а ведь их не жаловало советское руководство.

Еще в этот период она ввела Випперовские чтения, посвященные ее учителю и бывшему научному руководителю музея Випперу Б. Р.

Урок от сына

Да, меня обижали, да, ко мне были несправедливы, но не до какой-то критической черты.

У меня был период, когда я некоторым людям не подавала руку, правда, я активно добивалась публичных извинений. Для меня это важно. Когда это происходило, то все снова становилось на свои места.

Зависть? Понимаете, это качество, которое вкладывает в нас сама жизнь с ее извечными соревновательными моментами. Которые начинаются с раннего детства. Потом понятие справедливости у всех разное.

Запомнила урок справедливости, который я получила от своего сына. Когда он учился в первом классе, мне позвонила его учительница и голосом полным напряжения сказала: «Ваш сын ведет себя неправильно».

Оказалось, что учительница поставила в угол девочку за какой-то проступок. Боря, ни слова не говоря, вышел из-за парты и встал рядом с ней.

Она ему сказала: «Борис, я же тебя не ставила в угол», он ответил одним словом «несправедливо» и продолжал стоять.

Вот это очень говорящий маркер, как человек понимает справедливость и как он борется с несправедливостью.

Зависть — очень мощная антисила. Но любовь сильней! Только поэтому, что она сильней, мир и держится. Недаром же один из самых главных образов, который проходит через всю историю мирового искусства — это образ матери. Понимаете, мать — синоним любви.

Возьмите живопись. Сколько мировых шедевров, на которых изображены женщины с детьми на руках. А если не считать шедевры, а просто живопись.

От Мадонны до крестьянки, все с младенцами на руках. У великого Крамского есть картина, от которой глаз невозможно оторвать — «Неутешимое горе», где мать стоит у гроба ребенка. Повторяю, через всю историю мирового искусства проходит образ матери, а значит, образ любви.

В сегодняшнем искусстве его стало меньше. К сожалению.

Оказалось, что сейчас искусство не нуждается в людях, оно сегодня нуждается в конструкциях, которые лязгают и напевают.

Сегодня все больше пространства с исчерченными линиями, чем человека. Исчез и образ матери. Это страшно и тупиково. А на этот уход, как на спираль, накручиваются другие уходы.

Вот и с журналистики человек уходит, сегодня о людях пишут все меньше и меньше.

Сейчас на арену все больше и больше выходит авангардного искусства, которое тоже нельзя снимать со счетов. Но поверьте, еще долго ребенок будет рисовать овал, две ручки и две ножки и говорить, что это мама. Это потребность жизни, понимаете?

Искусство несет в себе все, что накопило человечество. Мои переживания живут во мне, они аккумулированы, а через меня они передаются другим. Поэтому я думаю, что искусство обязано нести в себе этическое начало.

Иначе оно не искусство и не связано с человеком. Эстетическое понимание красоты тоже должно нести, но обязательно с пониманием некрасоты. Чтобы понимать красоту, можно изображать и безобразие. Как это делал великий Гойя, например.

Через это мы начинаем что-то яростно ненавидеть, а к чему-то тянуться. Раньше была просто Мадонна, а теперь появляется кто-то против Мадонны и против этих святых чувств. Вот любовь к Мадонне усиливается в разы.

Когда на картине тигр терзает несчастное животное, у вас это вызывает жалость. Искусство призвано будировать в человеке лучшее. Порой провокационными ходами, но ради благой цели.

Пушкинский музей в 1970-е

Ирина Антонова стала тем человеком, под чьим руководством была проведена полная реорганизация залов и экспозиций.

Благодаря ей были проведены беспрецедентные на то время выставки — в одном зале поместили работы зарубежных и отечественных портретистов. Посетители могли посмотреть и сравнить работы, например, Серова и Ренуара одновременно.

В 1974 году Ирина Антонова настояла на том, чтобы из запасников музея были изъяты и выставлены на обозрение картины западноевропейских художников из бывших коллекций меценатов Щукина и Ивана Морозова. Они пролежали в запаснике десятки лет и благодаря Ирине Александровне им были отведены отреставрированные залы на втором этаже здания Пушкинского музея.

В конце 70-х началось более плотное сотрудничество с музеями и выставками западных стран. Благодаря работе, которую провела Ирина Антонова, музеи «Метрополитен» (Нью-Йорк) и других стран смогли предоставить работы великих художников на обозрение советским зрителям.

Музей в период перестройки

В 80-е и 90-е годы выводит на новый уровень Ирина Антонова Пушкинский музей. Выставки картин стали принимать масштаб мирового значения. Так, выставка «Москва-Париж» была объявлена событием 20 века, так как на ней впервые выставлялись работы Казимира Малевича, Кандинского и других художников, которые в СССР были запрещены.

Вместе с экспонатами Ирине Александровне удалось побывать во многих странах, встречаться с там выдающимися людьми, других ей посчастливилось сопровождать по залам любимого Пушкинского музея: Миттеран, Рокфеллер, Ширак, Хуан Карлос, Оппенгеймер, король и королева Нидерландов.

Чтобы привлечь публику в музей, ей приходилось все время генерировать новые идеи. Так, задумка сочетать музыку с изобразительным искусством переросла в совместную творческую работу Антоновой с Рихтером «Декабрьские вечера».

Великие музыканты играли в залах учреждения, что вывело его на совершенно другой уровень как в глазах мировой общественности, так и в оценке советской публикой роли музея в культурной жизни страны.

«Золото Шлимана»

Одной из самых скандальных выставок музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина стала выставка 1996 года «Золото Трои». Многие западные и отечественные деятели искусства считали, что этой выставкой была запятнана ее биография. Антоновой Ирине предъявляли обвинения в замалчивании правды о вывезенном в 1945 году из Германии золота Трои, о котором ранее Советский Союз заявлял, что не имеет к нему никакого отношения.

Умалчиваний в советской истории было более чем достаточно, но обычно исторические ценности возвращались на свою родину. Так было с произведениями из Дрезденской галереи например.

То, что золото было изъято из запасников на всеобщее обозрение, явилось показателем открытости нового правительства России.

Пушкинский музей в новом тысячелетии

С началом нового века в музее стали происходить множественные перемены. Так, он значительно разросся благодаря Ирине Александровне. На территории появились новые музеи – импрессионистов, частных коллекций, Детского центра. Но, по словам директора, этого мало. Если учитывать, что коллекция Пушкинского музея насчитывает более 600 000 произведений искусства, из которых в смотровых залах выставлено только 1.5%, то для полноценной работы требуется строительство настоящего музейного городка.

На расширение музея были выделены средства, так что со временем он вполне сможет стать настоящим городом искусства и культуры.

Семья Ирины Антоновой

Немногочисленная семья, тем не менее, имела для нее большое значение, особенно Борис Антонов, сын Ирины Антоновой. Талантливый мальчик, он радовал своими успехами родителей, знал много стихов наизусть, быстро развивался. В те времена, когда первый ребенок рождался у родителей, которым за 30, его считали поздним.

Сын Ирины Антоновой заболел в семилетнем возрасте. После этого, как она сама признается, любые проблемы и неурядицы стали казаться ей мелкими и незначительными.

Лечение у лучших врачей не помогло, и сегодня Борис — заложник инвалидного кресла. Ирина Александровна надеется, что найдется человек, который будет заботиться о сыне, когда ее не станет. Сегодня Антоновой 93 года, но это активная, творческая и целеустремленная женщина все еще работает.

Теперь она президент музея имени А. С. Пушкина и продолжает активно принимать участие в его жизни. Так же она входит в состав советников президента Россиийской Федерации.

Пятьдесят комнат несчастья

Я обычный человек, который в жизни наделал массу ошибок, мне есть в чем раскаиваться. Безусловно. Но все-таки я не сделала ничего дурного в большом смысле, я никого не убила и не ограбила. Глобального зла не сделала. Да, я была несправедлива и необъективна. Ошибалась? Конечно, ошибалась…

Но не более, смертных грехов на мне нет. Поэтому у меня нет страха перед кем-то.

Понимаете, мы умрем, наша плоть истлеет, и все. В этом нет у меня никаких сомнений. В бессмертие души я не верю. Но есть одно существенное «но». Надо что-то оставить после себя. Это очень важно. Надо сделать какой-то вклад. Если ты озабочен только сегодняшним днем и тебе надо жилье в пятьдесят комнат, то это один вопрос. Ну скажите мне, зачем человеку дом в пятьдесят комнат? Даже если у тебя большая семья, то тебе хватит четырех, ну максимум шести комнат.

Я так и не смогла это понять. Мы часто себя ведем и живем так, как будто у нас нет рук, ног и даже головы.

Когда у человека пятьдесят комнат, это говорит о неправильном понимании того, для чего он родился. Он и родился для этих пятидесяти комнат, чтобы их обставлять, убирать и украшать. Это же страшно непродуктивная жизнь.

Если бы ты усыновил пятьдесят детей и расселил их по этим комнатам — это одно, но иметь эти комнаты «для себя» — не понимаю.

Я за качественную человеческую жизнь, человек должен себя удовлетворять и в одежде, и в еде, и в условиях жизни. Но должен быть предел и главное — понимание, до какой степени тебе это необходимо.

Заслуги

Сегодня за плечами Ирины Александровны более 100 публикаций, работа в музее, огромный вклад в культурное развитие страны. За ее заслуги ей присуждены ордена Октябрьской революции, Трудового Красного Знамени, «За заслуги перед Отчеством» 1 и 2 степени, она действительный член Российской и Мадридской академий, имеет французский орден Командора искусства и литературы и итальянский «За заслуги».

Она была не только директором великого музея, но и вела преподавательскую деятельность в институте восточных языков в Париже, в отделении искусствоведения в МГУ, в Институте кинематографии.

В течение 12 лет Антонова являлась вице-президентом совета музеев при ЮНЕСКО, а сейчас она его почетный член. Совместно с выдающимися культурными деятелями страны является постоянным членом жюри независимого конкурса «Триумф».

В свои годы Ирина Александровна постоянно ходит на театральные постановки, концерты, в цирк. Привычку дважды в неделю ходить на культурные представления ей еще в детстве привили родители. Она очень любит балет, музыку, театр, с удовольствием водит машину. Именно автомобиль Ирина Антонова называла своей крепостью.

Природа моя

Как я отношусь к суррогатному материнству? Оно — результат невероятного желания иметь ребенка И если сегодня технологии позволяют родить новую жизнь таким способом, то почему бы и нет? Рождается же новая жизнь! Жизнь, понимаете?!

Я не осуждаю этих матерей. Я бы не смогла ею стать никогда в жизни. Но у каждого своя грань.

Вообще желание родить ребенка — фантастическая сила. Женщина даже не думает, что и как ей будет.

Я знаю женщин, которые имели детей, совершенно не рассчитывая на брак. Только иметь ребенка. Все!

Моя природа, вероятней всего, это генетика. Моя мама прожила сто лет и пять месяцев и умерла на ходу. Она до последнего дня читала газеты пачками, я вечером приходила домой, она мне говорила: «Ты это обязательно прочитай, а на это не трать время», и я с ней часто соглашалась.

Вместе с ней ушла часть дома, любви, доверия, атмосферы, часть меня ушла в конце концов. Мой отец уходил из семьи, потом вернулся. Мама его приняла. Думаю, что она его любила. Но она не была счастливым человеком, не была тогда счастлива и я. Я очень переживала их отношения.

Из детства очень хорошо помню чувство одиночества.

Мама работала наборщицей в типографии, ей приходилось часто работать ночами, и она вынуждена была оставлять меня одну. Помню ощущение большой комнаты, и я одна в ней. И свет, который с улицы падал в окно. Нет, мне не было страшно. Иногда я вставала с кровати и подходила к окну. Помню, как по площади шли, чеканя шаг, строгие ряды красноармейцев. Я на них смотрела в окно. Еще помню детский сон: ряды этих красноармейцев, за ними идет мама. Потом ряды уходят, и мама исчезает. Было ощущение ужаса и сильной тревоги от того, что мама уходит. Ощущение глубокого одиночества было присуще мне в ранние годы моей жизни.

Борис Ротенберг — сын Ирины Антоновой

Еще совсем недавно Ирина Александровна отмечала свое 90-летие, а весной этого года Президенту ГМИИ им. А. С. Пушкина исполнилось 95 лет. О ее жизни близкие и друзья говорят с восхищением и одновременно с грустью в глазах, ведь Борис Ротенберг , сын Ирины Антоновой болен. И в нашей статье мы расскажем вам все об этой смелой женщине.

Краткая биография Ирины Антоновой

Рассказать о жизни Ирины Антоновой в двух словах просто не возможно, но мы попробуем. Ирина Александровна родилась в 1922 году, в Москве. От своей мамы она унаследовала любовь к музыке, а от отца – к театру.

С 1929 по 1933 году ее семья жила в Германии, но после прихода к власти нацистов, им пришлось вернуться в Советский Союз. После школы Ирина Александровна поступила в Московский Институт философии, истории и литературы, но получить высшее образование она смогла только после окончания войны.

Работать в музее им. А. С. Пушкина Ирина Антоновна начала еще во время своего обучения в институте. В 1961 году ее назначили на пост директора музея, который она занимала более 40 лет. Все свое время Ирина Антоновна посвящала работе в музее, даже в самые тяжелые времена для искусства. Так в 60-е годы, когда в стране действовал закон цензуры, она проводила такие смелые выставки, как показ работ Матисса и Тышлера , организовывала музыкальные вечера, на которых звучали Рахманинов, Стравинский, а, как известно их не жаловали советское правительство.

Читайте также:  Как лечить артроз коленного сустава 2 степени

В 70-е годы под ее руководством в музее была проведена полная реорганизация экспозиций и выставочных залов. Ирина Александровна настояла на том, чтобы картины западноевропейских художников, которые пролежали в запасниках музея десятилетия, были отреставрированы и выставлены на обозрение. Только благодаря Ирине Антоновне советские зрители смогли увидеть работы великих художников разных стран.

В период перестройки Ирина Александровна вывела музей на новый уровень: выставки стали принимать масштабное мировое значение. В 1998 году музей отпраздновал свое 100-летие и заслуги Ирины Антоновны в том, что музей встал в один ряд с такими очагами культуры, как Эрмитаж , Лувр, Британский музей.

Сегодня музей им. А. С. Пушкина насчитывает 600 000 произведений искусства, на его территории открылись новые музеи частных художников и импрессионистов. Но, по словам Ирины Антоновой для полноценной работы требуется строительство целого музейного городка.

Ирина Антонова, Евсей Иосифович и их сын Борис Ротенберг

В последнее время говорят, что семья – это что-то отжившее, но есть пары, которые смогли пройти через все испытания и сохранить свою любовь. Именно такой идеальной парой можно назвать Ирину Антонову и Евсея Ротенберга .

Ирина Антонова никогда не любила говорить о своей личной жизни, но для нас достаточно знать, сколько лет они с мужем прожили вместе, и какие им испытания им пришлось пройти. И этой паре выпало самое тяжелое испытание: Борис Ротенберг , сын Ирины Антоновой и Евсея Иосифовича болен.

Ирине Александровне не раз задавали вопрос: чем болен Борис Ротенберг , какой диагноз, как долго он болеет и как она живет с такой болью в сердце. В одном из интервью Ирина Александровна рассказала, что они с мужем долгое время пытались создать полноценную семью, они очень ждали этого ребенка и когда уже погасла последняя надежда, на свет появился Борис. До 6 лет, их сын рос одаренным, музыкальным мальчиком, он и сейчас может прочитать «Евгения Онегина» наизусть, но в 7 лет он заболел. После того, как Ирина Антонова и ее супруг услышали страшный диагноз, все другие проблемы стали казаться для них мелкими и незначительными. Болезнь победить не удалось, даже лучшие врачи не смогли ему помочь, и сегодня Борис Евсеевич Ротенберг прикован к инвалидному креслу.

Со своим мужем Евсеем Иосифовичем, искусствоведом, доктором наук, она прожила 64 года, в 2011 году Евсея Ротенберга не стало.

Сегодня Ирина Антонова Президент музея им. А.С. Пушкина, она продолжает активно участвовать в жизни музея, ходить в театры, на концерты и в цирк. Несмотря на свой возраст она прекрасно выглядит, подтверждению тому фото Ирины Антоновой. Но главное в ее жизни – это сын Борис Евсеевич Ротенберг , она надеется, что найдется человек, который позаботиться о нем, когда ее не станет.

Чем болен Борис Ротенберг , сын Ирины Антоновой, так и не известно. Ни в одном из интервью Ирина Александровна не называла диагноз, все личное закрыто от посторонних глаз. Однажды Первый канал попытался выяснить, чем болен Борис Ротенберг , в ответ пресс-служба музея выпустила официальный меморандум, подобный тому, с которым выступает Букингемский дворец, когда затрагивается личность Королевы: никто не должен приближаться слишком близко и никто не должен ничего знать.

Ирина Антонова- легенда отечественной культуры

Ирина Александровна Антонова родилась в 1922 году

В цеховой иерархии музейщиков Антонова имеет репутацию почти всемогущей. Страх, зависть, раздражение и восхищение — все это шуршит вокруг нее в тихих музейных коридорах. Жалобы на ее тоталитаризм и безапелляционность в принятии стратегических решений звучали со дня ее воцарения в ГМИИ. Но за свое 52-летнее директорство она сумела сделать то, на что другие даже не покушались: превратить полуразрушенный учебный музей копий в мировой культурный центр. Проведя в 1974 году реорганизацию музея, Антонова не просто раздвинула рамки допустимого, но стала применять в выставочных сценариях невиданный до тех пор принцип диалога. Так Ренуар заговорил с Серовым, а Дали с Боттичелли.

Прежде всего, музей — это хранилище. Он может хранить не только искусство: картины, графику, скульптуру, — но и другие предметы, например технического порядка. Музеи могут рассказывать о самых разных отраслях знаний, но их главная задача всегда заключается в хранении. И поэтому люди, которые собираются работать в музеях, прежде всего должны быть хранителями. Теми, кто правильно содержит предметы и умеет за них отвечать. За них — а еще за себя, свои знания и за свою способность передавать эти знания посетителем. Поэтому хранитель всегда остается лицом музея.

Я училась в Московском государственном университете и помню, как на первом курсе к нам пришел очень умный человек, который на вопрос студентки «Скажите, какие книги нам на первом курсе надо прочесть?» — неожиданно для нас всех сказал: «Ничего не читайте, пожалуйста. Но смотрите на всё — начиная от репродукций в газете, самой плохой, некачественной, и кончая, конечно, подлинными вещами в музеях. Смотрите все время, везде, где возможно». Глубокий смысл его слов мы поняли только потом. Ведь именно таким образом и возникает необыкновенно специфический корпус знаний профессионального музейного работника, который знает самую суть своего предмета.

Брежнев пришел посмотреть «Москву — Париж» на следующий день после закрытия. Его окружение безумно волновалось: все очень боялись, что повторится история с Хрущевым в Манеже, когда разметали всех и был огромный скандал. Когда мы с Брежневым шли по выставке, члены политбюро постоянно просили не показывать ему те или иные картины, например Кандинского. А я отвечала, мол, что значит «не показывать», когда мы идем прямо напротив этих работ. И, конечно, рассказывала обо всех экспонатах. Когда мы дошли до Белого зала, Брежнев увидел вдруг портрет Ленина работы Александра Герасимова. Брежнев эту картину знал, потому что она висела в Кремле, и очень обрадовался, потому что, наверное, это была единственная знакомая ему вещь на всей выставке. Он тут же попросил книгу отзывов и написал очень хороший комментарий.

Я в течение шести лет — два раза по три года — была вице-президентом Международного совета музеев. И однажды, когда я была в Лувре, его директор пригласил меня к себе на обед. А надо сказать, что директор Лувра живет в самом Лувре — в небольшой квартире на территории комплекса: положение обязывает. И вот я пришла в эту квартиру, где уже был Марк Шагал. Так мы и познакомились. Я запомнила Шагала необыкновенно улыбчивым человеком. Однажды, когда он приехал в Москву, я два часа водила его по Пушкинскому музею. Он очень вдумчиво осматривал все экспонаты, вживался в каждую картину, но при этом постоянно оглядывался и спрашивал, где его жена. А она все время шла рядом с нашими сотрудниками. И вот он в очередной раз спрашивает: «Ирина Александровна, а где моя жена?» А я говорю: «Вы что, боитесь ее потерять?» — на что он ответил: «Да нет, ее потерять невозможно. Я ее боюсь».

Музейный бум давно существовал, скорее даже он не музейный, а выставочный. Публика любит ходить на выставки, понимая, что выставка — это нечто временное. Вот она есть, а вот ее нет, и надо успеть попасть. Мое ощущение, что сейчас уходит огромное, великое искусство и навстречу не идет ничего равноценного. И, кстати, современное искусство, о котором столько говорят, — неужели это равноценно? Тот, кто понимает, знает, что лишь очень маленькая часть может стать в один ряд.

У меня был случай очень давно. Прибегает ко мне в кабинет наш смотритель с выпученными глазами и кричит: «Там такое в музее, такое. » «Что такое?» — спрашиваю. Оказалось, на втором этаже перед Ван Гогом кто-то опорожнился. Я сказала, чтобы не паниковали, а убрали и продолжили работать.

«Черный квадрат» — это манифест искусства. Этим произведением Малевич говорит: «Всё, что было до этого, кончилось. А теперь мы учимся плыть дальше». Это заявление. Он все-таки делает упор на отрицание, но вместе с тем ставит вопрос: а что дальше?

Это только кажется, что раскрасить полотно черной краской просто, однако до Малевича никто этого не сделал. Так что за силу образа можно и заплатить. И повторять его бессмысленно. Желтым, зеленым, красным квадратом уже никого не удивишь.

Дом Шанель давно хотел в Пушкинском выставить свои платья. Но мы же не галерея моды. И я им предложила найти то, что объединяет модельера и Россию. Вот тогда это интересно для публики и связано с искусством. И нашли точки соприкосновения. Габриэль Шанель помогала Сергею Дягилеву в работе над «Русскими сезонами» в Париже. Мы представили на выставке не только вещи из ее первых коллекций, но и пересечения с русским искусством, которых у нее хватало. А у меня с Шанель особая связь. Однажды папа отправился в Париж по работе и привез маме флакон духов. Это была невиданная роскошь. Пользовалась она ими нечасто. Только для особого случая, например для похода в театр. И после этого я обожала открывать шкаф, в котором висело мамино платье. Открываешь дверку, а оттуда запах французских духов! Я могла долго вдыхать этот аромат.

Современные технологии нужны! Но только в определенной пропорции. Тут важно не переборщить. Это как пользование Интернетом. Если вы уткнулись в компьютер, на Давида уже даже и не смотрите, не видите его 5 метров 20 см, а воспринимаете окружающее в зависимости от того, какого размера экран, – тогда вы привыкаете к ненастоящему. Также нельзя слушать музыку только через наушники. Нужно идти в концертный зал. Хотите – на стадион, хотите – в консерваторию, хотите – в камерный зал. Но нужно слушать музыку живьем. Разные вещи: смотреть картину на экране или в музее. Очень хорошо иметь общее представление.

Я работаю в музеи с 1945 года, я очень страдала в этом доме. Он – каменный мешок. Думала: «Как тут дышать? Долго здесь не проживу!» А потом акклиматизировалась. Да и работа стала набирать обороты.

Когда засыпаю, думаю так: «Не думать о неприятном, не думать о том, что случилось то-то и то-то, отбросить все плохое». Иначе не засну!

Родители дали мне самое общее, но, как оказалось, главное направление в жизни. Отец вышел из петербургской рабочей среды. Очень рано – в 1906 году – он вступил в большевистскую партию. Надо сказать, я была очень советским ребенком: 30-е годы прошли для меня в абсолютной уверенности, что я живу в великой стране, которая строит великое будущее, и все мои силы должны быть направлены на то, чтобы идти вместе с моей страной и служить ей. Отец был довольно суровым человеком. Он ни разу не повысил на меня голос, в нашей семье не могло быть речи о наказании, но он был строг и требователен. Однажды отец покинул нас, и у него возникла другая семья. В ней тоже родилась девочка – Галина Александровна Антонова. Она стала художницей по стеклу. Около трех лет детства мы провели вместе, живя с отцом в Берлине. Очень скоро отец вернулся в семью, но сам по себе этот факт сказался на нашей жизни – в ней всегда царило какое-то напряжение.

Мама родилась в Литве, но вскоре ее семья переехала в Харьков. Она была противоположностью отцу. Сначала училась в гимназии, затем поступила в консерваторию, однако ее не окончила. Мама была музыкально одаренным человеком. У нее был довольно низкий голос, и я помню, как она исполняла партию Вани из оперы «Иван Сусанин». С отцом они познакомились во время Гражданской войны и переехали в Москву, где я и родилась. Здесь мамина профессиональная судьба, к сожалению, не сложилась. Поскольку она была безупречно грамотна, стала работать наборщицей в типографии. Мне нравилась ее специальность, потому что из типографии она приносила странички книг, и мы читали их вместе. В то время как раз печатались «Три толстяка» Юрия Олеши.

Я до сих пор помню детский сон. Будто бы ночью я проснулась и подошла к окну. Смотрю: по площади идут солдаты. В большом чане варится асфальт, а вокруг него сидят беспризорники – обычная картина Москвы 20-х годов. Солдаты идут. А за ними идет моя мама. И она уходит совсем. И я кричу: «Мама, ты куда?» Ну… Это синдром одиночества, возникающий у ребенка трех-четырех лет, который остается один. Этот сон внезапно наступающего одиночества прошелся по моей жизни и, может быть, кое-что объясняет в некоторых поступках, действиях и привязанностях.

Моя мама была замечательная женщина по своим душевным качествам. Мы с ней были большие подруги. Если бы не она, я бы не смогла так погрузиться в работу. Когда она умерла, ей было больше ста лет. И она умерла на своих ногах. Судя по снимкам, это не очень веселая женщина. Так оно и было. Тем не менее, она играла, пела и была очень дружелюбна к людям, которые приходили к нам в гости.

С моим мужем мы учились в одном университете. Он был одним из лучших студентов знаменитого ИФЛИ – Института философии, литературы и истории в Сокольниках. Лучшие профессора Москвы – целая когорта прекрасных искусствоведов, литературоведов, историков, философов – работали в этом институте. Но он просуществовал только семь лет. После войны весь состав – и преподавателей и студентов – перевели в Московский университет. С мужем мы познакомились в музее и поженились в 47-м году.

Муж умер в преклонном возрасте, ему было больше 90 лет, но я никогда не заставала его просто так – у него в руках всегда была книга. Это сделало из него понимающего и глубоко разбирающегося в искусстве человека. Я всегда говорю о том, что мой муж – это мой второй университет. Мы прожили вместе 64 года. Конечно, ссорились и иногда весьма основательно, но у нас ни разу не возникло желания покинуть друг друга. Он-то был мне очень нужен… Это был счастливый шанс моей жизни.

У нас был один ребенок. Это мой сын Борис. Случилось так, что он стал инвалидом детства. Он и сегодня живет со мной. И никогда нигде больше не жил. Он очень добрый человечек. Он не терпит ни злословия, ни упреков. Это по-настоящему добрый человек. Непридуманно добрый – как-то естественно это в его характере.

Я окончила университет в марте 45-го года. Учеба в годы войны была ужасной. Плохие репродукции, плохие диапозитивы – и полное отсутствие подлинников.
Когда я пришла в музей, он мне не понравился. Каменные стены, холодные залы, чудовищный климат. В некоторых залах, правда, стояли ящики – еще не кончилась война, но в Москву уже возвращались первые партии эвакуированных вещей. Во время войны все три стеклянных плафона были полностью обрушены. Есть снимки, на которых весной в Итальянском дворике стоит вода по щиколотку, а на верхнем этаже сотрудники музея лопатами убирают снег. «Ну, нет, – решила я. – Уйду, как только будет возможность».

Я пришла в музей 10 апреля 45 года, а через месяц случилась Победа. В этот день нам разрешили уйти с работы. Мы ходили к посольствам Америки, Англии, Франции – это ведь союзники, мы же победили вместе. Потом на Красную площадь, обнимались, целовались, плакали. Но после мы вновь вернулись в холодное, неприветливое здание музея. Вдруг случилось то, что стало для меня знаком: я останусь здесь навсегда.

Я проработала в музее 16 лет и в феврале 61-го была назначена его директором. Для меня это была полная неожиданность. Я сомневалась в своих возможностях. Я продолжала сомневаться примерно с месяц. Но один хороший знакомый сказал мне: «А чего ты так опасаешься? Если не получится, так старшим-то научным тебя всегда возьмут». И я дала согласие.

Директором меня назначила Екатерина Алексеевна Фурцева, причем с очень интересной формулировкой. На коллегии министерства она сказала: «Это Антонова. Я ее не знаю, но, говорят, что она, может быть, сможет». Однажды я озадачила ее довольно сложной миссией: «Екатерина Алексеевна, через два месяца над Москвой будет пролетать «Джоконда» Леонардо да Винчи. Она будет лететь из Японии. Вот бы ее остановить». Она с сомнением спросила: «Вы считаете, это будет интересно людям?» – «Я в этом уверена». И она поверила, сказав, что постарается. Думаю, она не догадывалась, как это сложно. Но она сказала такую замечательную фразу: «Ну-у… Я поговорю с французским послом. Он в меня влюблен!» И она этого добилась. Надо сказать, что она очень помогала музею и мне она доверяла.

Читайте также:  Что показывает рентген коленного сустава в двух проекциях, что можно увидеть на снимках

Я не знаю, в каком порядке я держу свою голову. Я знаю только, что никогда не красилась, мне это не нужно. Я даже несколько раз мерила парики — ради забавы. И знаете, неплохо, но мне не нужно. У меня никогда не было желания, как говорится, «соответственно выглядеть». У меня дома есть бигуди. Я кручу, потому что у меня прямые волосы. Заворачиваю несколько штук. Помять надо немножечко, и все… Мне же очень много лет. Прилично должно быть, и все.

Всегда была проблема «нечего надеть». Это вечная проблема всех женщин.

Наше время самое трудное не для литературы, не для музыки, а для пластических искусств. В пластических искусствах просто гибель. Жуткое дело!

Жизнь продолжается. Но надо понимать без всякой паники, что время идет, и осталось немного. Никто не знает сколько. Мне кажется, каждому важно решить: что я должен успеть? К сожалению, эта мысль появилась у меня довольно поздно. Но все-таки появилась.

Главная задача человека не угробить себя.

Я человек, воспитанный на идеях революции. Я не только не отрицаю их, они сущность моей натуры.

Сейчас любой дурак может привезти на выставку все, что захочет, хоть кучку дерьма (такое, кстати, уже бывало), и положить перед картиной великого мастера — вот, мол, какой он смелый. Но мы предпочитаем убрать за ним. Потому что это не есть современное искусство.

Кончилось создание прекрасного — разве вы не замечаете? Возникло антиискусство. Я констатирую это без отрицательных знаков: искусство трансформировалось во что-то другое. И скоро этому продукту придумают название.

Помню времена, когда каждое мое утро начиналось звонком с вопросом «Ну как там баланс?». Эти слова были понятны только мне, они не касались бухгалтерии. Звонили узнать о правильном балансе между формалистами и реалистами.

Знаете, с чем я ухожу на тот свет и что меня огорчает? Ужасное несовершенство человека. Он способен на все: закрыть своим телом амбразуру, совершить невероятное открытие, забраться куда угодно. А добра в нем мало.

Наше восприятие искусства зависит не от уровня нашей подготовки, а от того, что мы чувствуем в данный момент. Я хожу на музыкальные концерты, и случается иногда, сижу и думаю: «Что же я, как заслонка печная, ничего не чувствую? Вроде бы и музыка любимая…» А бывает состояние, когда мы все впитываем полностью.

Наверное, мне надо было становиться врачом. Человеком, который что-то делает и сразу видит результат. Я люблю мыть посуду. Потому что сразу видишь, что вот она, чистая, стоит и мне доставляет удовольствие.

Когда я пришла работать в музей, сказала себе: “Долго я здесь не задержусь”. Я любила искусство, но в 1945 году музей был пустой: картин на стенах не было, стояли ящики, еще не распечатанные. Только холод и весьма пожилой персонал — многим тогда было лет по пятьдесят. Я подумала: «Неужели они будут моими подружками? Какой кошмар!»

К концу жизни меня волнует только одно: что будет дальше.

Я думаю, скоро человек выйдет на какой-то иной уровень создания искусства. Но пока мне не хватает воображения, чтобы понять, каким это искусство будет.

Я знаю одно: жизнь — это необыкновенный дар.

Источники: finbahn.ком, esquire.ру, известия.ру

Сама иду на свой свет.

Закон одаренности

– Политизировано ли искусство? Это очень размытое и конъюнктурное мнение. Искусство Микеланджело, которое работало на Папу Римского, оно было политизировано или нет? Когда он расписывал потолок Сикстинской капеллы, он отражал мнение Папы? Ну нет конечно!

Но всегда были и будут художники, которые выполняют волю любой власти и прислуживают режимам. Обычно это слабые художники.

Часто так бывает, что искусство, которое никто не финансирует, дает очень серьезные плоды. Живопись, литература, музыка и даже театр.

Очень многие художники были голодными, мера сытости не имеет прямого отношения к качеству работы. Художник может быть сытым и делать плохие картины. Может быть успешным и быть настоящим мастером, так случается, когда художник находит свою аудиторию, находит тех, кто поддерживает большое и настоящее искусство.

Поэтому расклад “он успешен, значит, работает на кого-то” – очень примитивен. Художник может быть внешне успешным, но при этом быть полной бездарностью. Он может быть внешне неуспешным, но при этом быть абсолютным гением. Настоящий талант жирком не заплывает. Случается, что талант очень силен как творец и слаб как человек. И уступает каким-то принципам.

Это все очень сложно и индивидуально. Поэтому каждого нужно судить по делам его.

Закон одаренности пока не открыт. Но я не думаю, что это капает с неба. Потому что с неба много что капает. Одаренность – это сочетание чего-то непостижимого в человеке, формула одаренности неизвестна. Но я уверена в том, что это не капает с неба.

Я многократно говорила, у меня нет веры, может меня так родители воспитали. Потом это опыт человека, который много живет и много видит. Человека, который привык думать. Сколько на свете горя, зла, несправедливости. Кому это надо?

Если это разрешает делать Бог, который олицетворяет справедливость и правду, то зачем ему так корежить мир? Для чего?

И вообще, зачем человек рождается с этим набором дурных способностей? Совершать гадкие поступки и творить отвратительные дела. Зачем и кем придумана такая система?

Нас уверяют, что Бог всемогущ, если это так, тогда он же может по-другому мир сложить? Я не понимаю зависимости жизни от кого-то всемогущего.

А если мы от кого-то зависим, то к нему и требования надо предъявлять, вот мы и предъявляем. Но не имеем ответа. Я не воинственный атеист, я размышляющий, думающий человек. Это разные вещи. Скажем так, за свои 95 лет я не нашла подтверждения тому, что Бог существует. Как бы было хорошо, чтобы в жизни было к кому обратиться. Но пока не к кому.

Пятьдесят комнат несчастья

Я обычный человек, который в жизни наделал массу ошибок, мне есть в чем раскаиваться. Безусловно. Но все-таки я не сделала ничего дурного в большом смысле, я никого не убила и не ограбила. Глобального зла не сделала. Да, я была несправедлива и необъективна. Ошибалась? Конечно, ошибалась.

Но не более, смертных грехов на мне нет. Поэтому у меня нет страха перед кем-то.

Понимаете, мы умрем, наша плоть истлеет, и все. В этом нет у меня никаких сомнений. В бессмертие души я не верю. Но есть одно существенное “но”. Надо что-то оставить после себя. Это очень важно. Надо сделать какой-то вклад. Если ты озабочен только сегодняшним днем и тебе надо жилье в пятьдесят комнат, то это один вопрос. Ну скажите мне, зачем человеку дом в пятьдесят комнат? Даже если у тебя большая семья, то тебе хватит четырех, ну максимум шести комнат.

Я так и не смогла это понять. Мы часто себя ведем и живем так, как будто у нас нет рук, ног и даже головы.

Когда у человека пятьдесят комнат, это говорит о неправильном понимании того, для чего он родился. Он и родился для этих пятидесяти комнат, чтобы их обставлять, убирать и украшать. Это же страшно непродуктивная жизнь.

Если бы ты усыновил пятьдесят детей и расселил их по этим комнатам – это одно, но иметь эти комнаты “для себя” – не понимаю.

Я за качественную человеческую жизнь, человек должен себя удовлетворять и в одежде, и в еде, и в условиях жизни. Но должен быть предел и главное – понимание, до какой степени тебе это необходимо.

Смирение непродуктивно

Упреки Церкви как института в каких-то человеческих грехах, это бывает часто. Тут все зависит от меры знания и понимания ситуации. Это примерно как упрекать власть. Есть ли у меня вопросы к Церкви? Вы знаете, у меня очень мало прямых соприкосновений с Церковью.

Упреки к Церкви идут от того, что в течение длительного времени Церковь держала человека в послушании и смирении. Смирение мне не нравится, оно непродуктивно. Принципы смирения и рабства мне не близки.

Мне близки принципы порядочности, добра, желания сделать добро другим, не делать зла. Смирение мне не нравится, понимаете, оно не дает возможности развиваться.

Нельзя превращаться в полное послушание. Человек должен быть внутренне активен, смирение как модель поведения не достойна подражания.

Человек должен развивать свое тело, душу, знания, талант. А смиренному это невозможно.

Урок от сына

Да, меня обижали, да, ко мне были несправедливы, но не до какой-то критической черты.

У меня был период, когда я некоторым людям не подавала руку, правда, я активно добивалась публичных извинений. Для меня это важно. Когда это происходило, то все снова становилось на свои места.

Зависть? Понимаете, это качество, которое вкладывает в нас сама жизнь с ее извечными соревновательными моментами. Которые начинаются с раннего детства. Потом понятие справедливости у всех разное.

Запомнила урок справедливости, который я получила от своего сына. Когда он учился в первом классе, мне позвонила его учительница и голосом полным напряжения сказала: “Ваш сын ведет себя неправильно”.

Оказалось, что учительница поставила в угол девочку за какой-то проступок. Боря, ни слова не говоря, вышел из-за парты и встал рядом с ней.

Она ему сказала: “Борис, я же тебя не ставила в угол”, он ответил одним словом “несправедливо” и продолжал стоять.

Вот это очень говорящий маркер, как человек понимает справедливость и как он борется с несправедливостью.

Зависть – очень мощная антисила. Но любовь сильней! Только поэтому, что она сильней, мир и держится. Недаром же один из самых главных образов, который проходит через всю историю мирового искусства – это образ матери. Понимаете, мать – синоним любви.

Возьмите живопись. Сколько мировых шедевров, на которых изображены женщины с детьми на руках. А если не считать шедевры, а просто живопись.

От Мадонны до крестьянки, все с младенцами на руках. У великого Крамского есть картина, от которой глаз невозможно оторвать – “Неутешимое горе”, где мать стоит у гроба ребенка. Повторяю, через всю историю мирового искусства проходит образ матери, а значит, образ любви.

В сегодняшнем искусстве его стало меньше. К сожалению.

Оказалось, что сейчас искусство не нуждается в людях, оно сегодня нуждается в конструкциях, которые лязгают и напевают.

Сегодня все больше пространства с исчерченными линиями, чем человека. Исчез и образ матери. Это страшно и тупиково. А на этот уход, как на спираль, накручиваются другие уходы.

Вот и с журналистики человек уходит, сегодня о людях пишут все меньше и меньше.

Сейчас на арену все больше и больше выходит авангардного искусства, которое тоже нельзя снимать со счетов. Но поверьте, еще долго ребенок будет рисовать овал, две ручки и две ножки и говорить, что это мама. Это потребность жизни, понимаете?

Искусство несет в себе все, что накопило человечество. Мои переживания живут во мне, они аккумулированы, а через меня они передаются другим. Поэтому я думаю, что искусство обязано нести в себе этическое начало.

Иначе оно не искусство и не связано с человеком. Эстетическое понимание красоты тоже должно нести, но обязательно с пониманием некрасоты. Чтобы понимать красоту, можно изображать и безобразие. Как это делал великий Гойя, например.

Через это мы начинаем что-то яростно ненавидеть, а к чему-то тянуться. Раньше была просто Мадонна, а теперь появляется кто-то против Мадонны и против этих святых чувств. Вот любовь к Мадонне усиливается в разы.

Когда на картине тигр терзает несчастное животное, у вас это вызывает жалость. Искусство призвано будировать в человеке лучшее. Порой провокационными ходами, но ради благой цели.

Природа моя

Как я отношусь к суррогатному материнству? Оно – результат невероятного желания иметь ребенка И если сегодня технологии позволяют родить новую жизнь таким способом, то почему бы и нет? Рождается же новая жизнь! Жизнь, понимаете?!

Я не осуждаю этих матерей. Я бы не смогла ею стать никогда в жизни. Но у каждого своя грань.

Вообще желание родить ребенка – фантастическая сила. Женщина даже не думает, что и как ей будет.

Я знаю женщин, которые имели детей, совершенно не рассчитывая на брак. Только иметь ребенка. Все!

Моя природа, вероятней всего, это генетика. Моя мама прожила сто лет и пять месяцев и умерла на ходу. Она до последнего дня читала газеты пачками, я вечером приходила домой, она мне говорила: “Ты это обязательно прочитай, а на это не трать время”, и я с ней часто соглашалась.

Вместе с ней ушла часть дома, любви, доверия, атмосферы, часть меня ушла в конце концов. Мой отец уходил из семьи, потом вернулся. Мама его приняла. Думаю, что она его любила. Но она не была счастливым человеком, не была тогда счастлива и я. Я очень переживала их отношения.

Из детства очень хорошо помню чувство одиночества.

Мама работала наборщицей в типографии, ей приходилось часто работать ночами, и она вынуждена была оставлять меня одну. Помню ощущение большой комнаты, и я одна в ней. И свет, который с улицы падал в окно. Нет, мне не было страшно. Иногда я вставала с кровати и подходила к окну. Помню, как по площади шли, чеканя шаг, строгие ряды красноармейцев. Я на них смотрела в окно. Еще помню детский сон: ряды этих красноармейцев, за ними идет мама. Потом ряды уходят, и мама исчезает. Было ощущение ужаса и сильной тревоги от того, что мама уходит. Ощущение глубокого одиночества было присуще мне в ранние годы моей жизни.

Немножко верила в бессмертие.

Вы будете смеяться, я долго, лет до 90, о смерти не думала вообще.

В голове сидела смешная мысль, с какой стати я должна умирать? Я очень часто так думала, что потом даже немножко стала в это верить. Искренне считала, что смерть туманна и маловероятна. В какой-то момент все стало на свои разумные места, я прекрасно понимаю, сколько мне лет. Можете мне не верить, но у меня нет никакого внутреннего страха и ужаса перед смертью.

Я никогда не думала и не думаю, как мир будет без меня. Зачем? У меня в жизни есть два дела. Одно из них мое личное и связано с моим сыном. Оно никого не касается. И это самое главное дело. Мой сын болен и не сможет жить после меня.

Второе дело – это музей. Сейчас очень искажены идеи музейного городка, создание которого я начинала в 1961 году буквально сразу, как стала директором.

Я хочу кое-что вернуть на нормальный путь, но меня слышат очень плохо. Очень надеюсь, что услышат.

Маяки? Нет у меня внутри никаких маяков, я буду цинична, но я сама себе маяк. Сама иду на свой свет, понимаю, что его осталось немного, и понимаю, что он обречен погаснуть. Я должна доверять себе, своему опыту и постараться по мере сил сделать все, что я считаю важным.

При этом я читаю лекции, делаю выставки, но это моя текущая работа. А жизнь я посвятила тому, чтобы здесь был музейный городок. Когда я сюда пришла, тут был один дом, одно здание, а сейчас целый комплекс стал, целый организм. Главное, чтобы он не превратился в дешевый шоу-центр.

Жизнь люблю по-прежнему! Вот до сих пор вожу машину, за рулем с 1964 года, тогда в Москве женщин-водителей были единицы, и мне нравилось быть в числе этих единиц. Потом машина – это прекрасно, чувство личного пространства. Никого нет вокруг и чувство своей территории. И скажу вам честно, если где-то бывает возможность прибавить скорость, я это делаю с удовольствием.

Моя записная книжка – это особый документ. И сегодня многим, кто там записан, я уже звонить не могу. По одной причине – их уже нет на этом свете. Вот вам мой ответ на вопрос об одиночестве.

Но я сегодня просыпаюсь с хорошим, ровным настроением. Правда, зарядку делать уже перестала, но разминаюсь каждое утро. Могу лежа в постели делать какие-то незамысловатые, простые, но очень полезные движения. Домой, как правило, возвращаюсь поздно. Понимаете, дел по-прежнему очень много. И скажу вам честно, у меня нет усталости от жизни. Пока еще не понимаю, как можно от нее устать?

Читайте также:  Субхондральный склероз суставных поверхностей что это такое

“На мужа смотрела как в зеркало. “

Любовь? Знаете, из моей жизни очень многое ушло вместе с уходом мужа. Мы с ним прожили 64 года и необыкновенно сроднились. Мы сроднились тогда, когда прошли все законы и сроки для всяких отношений, когда погасли все гормональные костры. Тогда появилось фантастическое взаимопроникновение и дружба. Абсолютное доверие, пришло такое состояние, когда мы верили друг другу как себе. Смотришь в него как в зеркало.

Мы с Евсеем Иосифовичем сроднились еще и на фоне общего горя, трагедии, нашей жизни. Я имею в виду болезнь сына.

Что тоже редкий случай, мужчины часто уходят, когда в семье рождается проблемный ребенок.

Когда муж умирал, я зашла в реанимацию. Гладила его по руке, что-то говорила. Ему было очень тяжело, он задыхался, был подключен к аппаратам. Затем, из последних сил прохрипел: “Я тебя люблю”. (плачет)

Часто ли я плачу? Крайне редко, мои слезы связаны чаще всего только с искусством. Могла плакать, видя, как Галина Уланова гениально танцевала “Джульетту”.

Ирина Антонова родилась 20 марта 1922 года. В Государственном музее изобразительных искусств имени А.С Пушкина работает с 1945 года, с 1961 по 2013 год была его бессменным директором. Сейчас она президент музея. Доктор искусствоведческих наук, одна из шести женщин нашей страны полный кавалер ордена “За заслуги перед Отечеством”. Владеет четырьмя языками. 64 года была женой Евсея Ротенберга, доктора искусствоведения.

Болезнь сына ирины антоновой

Президент Государственного музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина (ГМИИ) Ирина Антонова работает в этом музее 72 года, причем более полувека ( с 1961 по 2013 гг.) – в должности директора. На 96-м году жизни она удивительно активна и энергична, бескомпромиссна в суждениях, владеет немецким, французским и итальянским языками, живо интересуется происходящим, сама водит автомобиль, ухаживает за больным сыном. «Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей», – эти слова поэта в полной мере могут быть отнесены к Ирине Александровне, «человеку из железа» в образе обаятельной женщины. Наша двухчасовая беседа, фрагмент которой предлагается читателям «МГ», началась с вопроса о том, как ей удалось сохранить форму и содержание, оставаться в здравом уме и твердой памяти.

-Я совсем не думала о смерти, – ответила Ирина Александровна. Я знала людей, которых эта мысль после 55-60 лет постоянно посещала. Стала думать о смерти, когда мне исполнилось 92 года, и я почувствовала ответственность за то, что останется после меня. Прежде всего, меня беспокоит судьба моего сына Бориса, которому исполнилось 63 года. Он инвалид детства, я узнала об этом, когда ему было 8 лет,его лечили наши ведущие психиатры – Груня Сухарева, Андрей Снежневский, сейчас его ведет профессор Анатолий Смулевич. На меня навалился страх – что будет с Борей, когда я уйду. Он выучил английский, играет на фортепиано, много читает, знает наизусть стихи Мандельштама, но при этом не может сам запереть дверь или вскипятить воду. Я побывала в нескольких интернатах для душевнобольных, и пришла в тихий ужас. Стала искать ему опекуна, но ведь люди не вечны. Группа сотрудников нашего музея предложила стать коллективным опекуном Бори. Сейчас я вошла в группу при Президенте РФ, которая лоббирует закон, разрешающий быть опекунами не только отдельным гражданам, но и государственным учреждениям. Он уже принят Госдумой в первом чтении.

– А приходилось ли вам сталкиваться с врачами помимо лечения сына?

-Я мало болела. Вскоре после войны мне удалили аппендицит. Вот, пожалуй, и всё. Мы жили в одном доме с профессором Генрихом Кассирским, кардиологом. Он консультировал моего покойного мужа, и я продолжаю дружить с его семьей.

– Наверное, дело в генетике. Ведь ваша мама прожила больше 100 лет…

-Кроме того, в детстве я много занималась спортом. Мы почти четыре года (с 1929 по 1933 гг.) жили в Берлине. Отец служил, кажется, в советском торгпредстве. Я занималась на разновысотных брусьях, каждый день плавала в бассейне.

– Как известно, в годы Великой Отечественной войны вы были медсестрой. Как это случилось?

-Да, у меня до сих пор хранится диплом медсестры. В 1941 г. я окончила первый курс Института философии, литературы и искусства (ИФЛИ). Когда началась война, нас перевели на искусствоведческое отделение истфака МГУ. Параллельно с учебой в университете, меня, после сестринских курсов, длившихся 3 или 4 месяца, направили в госпиталь в районе Красной Пресни. В основном, я работала там по ночам медсестрой. С линии фронта привозили молоденьких летчиков. Помню, как в операционной хирург говорит мне: «Чего стоишь? Неси». Я не поняла, что надо нести. Оказывается, ампутированную ногу. Потом меня направили в госпиталь для выздоравливающих, где лежали офицеры командного состава. Медсестрой я проработала несколько лет, почти до конца войны.

– А как вы оказались в Музее изящных искусств?

-Университет я окончила на одни пятерки. У меня был выбор между музеем и ВОКС (Всесоюзным обществом культурной связи с заграницей – Б.Л.). Когда я пришла в этот музей 10 апреля 1945 г., он меня поразил тем, что был в полуразрушенном состоянии и почти без экспонатов – в первый год войны в здание музея попала бомба, а подлинники только вернулись из эвакуации и стояли в ящиках. Сотрудницы музея, которым было от 40 до 50 лет, показались мне ужасно старыми. Думала, что пересижу тут несколько месяцев, и куда-нибудь уйду. И вдруг заместитель директора профессор Борис Виппер предложил мне поехать в Германию принимать коллекцию картин Дрезденской галереи. Тут же из младших сержантов (мое звание в госпитале) меня произвели в майоры, выдали форму. На улице солдаты отдавали мне честь. Был месяц упоения своей славой. А потом поездка отменилась. В августе 1945 г. я была среди сотрудников, принимавших эту коллекцию на хранение в нашем музее. Тогда я поняла, что никуда я отсюда не уйду. Открытие каждого ящика – с “Сикстинской мадонной”, Тицианом, Боттичелли, Дюрером, Рембрандтом,Рубенсом, Пуссеном, Тьеполо – это было великое счастье. Картины находились в запасниках, и только избранные гости могли на них посмотреть – маршал Рыбалко, дочь Сталина и т.д. А в конце марта 1955 г. советское правительство приняло решение о передаче трофейной коллекции ГДР, дав нам месяц на подготовку выставки передаваемых картин. Выставка работала в стенах музея 4 месяца без выходных, с 8 утра до позднего вечера. Ее посмотрели более миллиона двухсот тысяч человек.Каждый вечер мы ездили в институты, министерства, школы, на заводы и фабрики, показывали диапозитивы и рассказывали про Дрезденскую галерею. Это была огромная работа, которая доставляла нам радость.

– Какие еще выставки в ГМИИ вам запомнились?

-Это, конечно же, выставка Пикассо в 1956 г., которой мы обязаны Илье Эренбургу. Она стала символом «оттепели». Такого подъема духа не было до 1981 г., когда у нас прошла выставка «Москва-Париж». Публика приходила, чтобы посмотреть, в первую очередь, на наших авангардистов – Филонова, Гончарову, Петрова-Водкина, Малевича и др. Были невозможные выставки, такие как «Джоконда» Леонардо. Узнав, что эта картина выставляется в Токио, я попросила тогдашнего министра культуры Екатерину Фурцеву: « Екатерина Алексеевна, вы все можете. Давайте остановим «Джоконду» в Москве, когда она будет мимо нас пролетать». Заручившись поддержкой посла Франции, «Джоконда» пробыла у нас шесть недель – шесть недель сплошной эйфории вокруг музея.

– Искусство и медицина. Как Вам видится их соотношение?

-Есть понятие творческой деятельности, которое распространяется не только на медицину. Творческий подход возможен и на производстве. Чем отличается искусство? Оно имеет художественный компонент, связанный с эмоциональным миром человека, т.е. с оценкой его переживаний. Поэтому тут важны такие основные понятия, как добро и зло, т.е. этическая оценка какого-то явления, и его эстетическая оценка (красиво или безобразно). Можно показать отрицательное явление (например “Войну в Корее” Пикассо, где штыки направлены на беременных женщин, или расстрел повстанцев на картине Гойи), чтобы вызвать у зрителя протест. Этическая оценка явления следует за эмоциональной реакцией. Этическое и эстетическое начало – главные понятия того, что мы называем искусством. Когда искусством начинают называть любое творческое явление, например, сравнивая врача с артистом или художником, это возможно как условный комплиментарный прием, отмечающий высочайший уровень работы. Творчество возможно без художественного начала. Сейчас возникла огромная продукция, которую называют искусством, но которая таковым не является.

– Недавно английские исследователи предлагали оценить по 10-балльной шкале самое красивое и самое уродливое живописное произведение. По результатам опроса 600 человек самой красивой картиной была признана «Большая одалиска» Энгра, а самой уродливой – «Спящая социальная работница (Сью Тилли)» Люсьена Фрейда. А какой произведение изобразительного искусства считаете самым красивым /самым уродливым Вы? Что такое для Вас красота?

-Обратите внимание, что в ответах фигурируют женские образы. Но саму постановку вопроса я считаю некорректной. Для меня не существует понятия красоты вообще. Это может быть красота чувства, красота изображенного человека или природы. Что такое красота? Гармония, но она проявляется в разных элементах. А потом, всегда ли гармония есть красота? Само понятие красоты и гармонии меняется с течением времени. Может быть красивая живопись, и совсем некрасивый объект изображения. Что вы считаете красивым? Что вы считаете безобразным?

Есть ли у вас любимое произведение искусства?

-Специалистам такой вопрос нельзя задавать, потому что на протяжении жизни вкусы меняются. Например, я совершенно не понимала Вермеера, а потом он стал одним из моих любимых художников. Если у вас не меняется восприятие объекта, значит вы остановились в своем развитии.

– Чем Вы занимаетесь на посту президента ГМИИ?

-Эта должность предполагает стратегическую работу, проблемы развития учреждения, научной деятельности, его популяризации.В случае нашего музея это, прежде всего, создание музейного городка, предначертанного основателем музея Иваном Цветаевым. Музею передано 28 строений, в том числе 11 больших зданий. Часть из них уже освоена – созданы Детский центр, Музей личных коллекций, отдел графики, отдел живописи XIX века. Я много работаю с публикой, много езжу. Только в 2017 г. у меня были три зарубежные командировки – в Ригу, Tель-Авив и Нью-Йорк, где я выступала с лекциями. В Москве я сотрудничаю с Музеем Эльдара Рязанова на Ленинском проспекте.Есть еще одно направление – работа с людьми т.н. “третьего возраста”. Это пенсионеры. Я увидела, как с ними активно работают некоторые зарубежные музеи. В нашем музее около 150 человек слушают мои лекции. Более того, образовалась группа, которая занимается живописью с нашей художницей и участвует в семинарских занятиях. Это чаще всего женщины, они всю жизнь работали, любили искусство, но никогда не имели времени дотянуться до него. Сейчас дети у них взрослые, мужья, к сожалению, рано умирают, и эти женщины с огромной радостью приходят в наш музей. Я с ними с удовольствием работаю, потому что вижу, что я им нужна, что реально помогаю им жить. Я не читаю никаких исторических циклов (античный мир, искусство Голландии, Фландрии и т.д.). Нет, я могу им показывать Венеру Милосскую, “Олимпию” Э. Мане и картину Пикассо в одной лекции. Я придумываю для них темы, смешивая эпохи, позволяя по-новому взглянуть на искусство. Предлагаю им темы для выступлений.

– Удивительно, что вы сохраняете такой живой интерес к жизни.

-Это единственный путь жить долго.

– Что вы читаете?

-Я много читаю, от этого и зрение такое плохое стало. Конечно, читаю специальную литературу. У меня дома большая библиотека, уже не хватает места, и я перенесла часть книг сюда в свой рабочий кабинет. Новой художественной литературы сейчас читаю немного, но систематически перечитываю классиков – Толстого, Достоевского, Шекспира, Гоголя. Постоянно читаю русскую поэзию. Очень люблю Цветаеву, Блока, Маяковского. Маяковский сейчас не в моде, но я не привыкла поступаться своими убеждениями. Конечно, читаю Пастернака. Я была знакома с его сыном, и мы посвятили Пастернаку одни из “Декабрьских вечеров”.

– У вас очень развита просветительская жилка.

-Мне это нужно. Мне важно поделиться тем, что я знаю, с другими. Меня это радует, греет. Я из тех людей, которые любят быстрый результат, а музей его не дает. В этом смысле, возможно, существует противоречие с концепцией музея как такового. Наверное, я время от времени делаю что-то неправильно, потому что я тороплюсь. Сейчас я иногда плохо хожу, потому что бывают головокружения. Помню, иду,усталая, по музею, а мне навстречу Касьян Васильевич, наш краснодеревец. Он как то странно на меня посмотрел и говорит: “Александровна, чтой-то ты как ходишь. Бывало, идешь, как сормовский паровоз, а сейчас не то”. Мне это очень понравилось, и я часто говорю себе: “Сормовский паровоз, остановись” (смеется – Б.Л.). Мне хотелось бы быть педагогом, который видит успехи своего ученика, или врачом, который видит результаты лечения.

Болеслав Лихтерман,
спец.корр. «МГ»

Биография Антоновой Ирины Александровны

Биография Антоновой Ирины Александровны

Биография, история жизни Антоновой Ирины Александровны

Ирина Александровна Антонова появилась на свет 20.03.1922 в Москве. Девочка родилась в семье Иды Михайловны Розенблюм, пианистки, которая окончила сначала гимназию, а затем консерваторию, и простого судового электрика Александра Александровича Антонова, который являлся очень идейным и активным участником ВОСР.

Детство и юность

Семья Антоновых в период 1929-1933 гг. находилась за границей, они жили четыре года в Германии. Поэтому маленькая Ирина прекрасно выучила немецкий язык. После возвращения в Москву семейство Антоновых поселилось на Покровском бульваре, где и прошла оставшаяся часть детства Ирины.

Окончив среднюю общеобразовательную школу, девушка поступила в 1940 году в Институт философии, истории и литературы, который во время ВОВ присоединили к МГУ. В связи с этим она окончила в 1945 году уже исторический факультет МГУ, получив диплом на его искусствоведческом отделении. Во время войны Ирина, продолжая занятия в университете, окончила ускоренные курсы медицинских сестёр и, получив звание младшего сержанта медслужбы, с весны 1942-го работала на Красной Пресне в госпитале.

Перед самым окончанием войны Ирина, получив диплом, была распределена на работу в качестве сотрудницы ГМИИ. При музее изобразительных искусств была аспирантура и молодая сотрудница начала обучение в ней. Она занималась научными исследованиями искусства Италии, более всего Ирину интересовала эпоха Возрождения.

За шестнадцать лет Ирина Александровна прошла путь от рядовой сотрудницы до директора Пушкинского музея. На этот ответственный пост она была назначена в феврале 1961-го. Своей всемирной известностью Пушкинский музей обязан именно Антоновой.

Она проводила в его стенах с 1967 года ежегодно Випперовские чтения, посвящённые памяти профессора Б.Р. Виппера, занимавшего при жизни в ГМИИ должность научного руководителя. Именно его Ирина Александровна считала своим главным учителем. С 1981-го музей начал проводить так называемые «Декабрьские вечера», в них соединялись музыка и изобразительные искусства. Эту уникальную идею Ирина Александровна воплотила в жизнь при участии Святослава Теофиловича Рихтера, знаменитейшего пианиста.

После разработки при непосредственном участии Антоновой госпрограммы развития музея в 1995 году в её рамках был открыт в ГМИИ небольшой, но очень интересный музей личных коллекций. Стараниями Ирины Александровны в 1996-м был инициирован Художественный музей (учебный) им. И.В. Цветаева.

Антонова выступала также с идеей возрождения Государственного музея, посвящённого новому западному искусству, который был в своё время ликвидирован по личному указу И.В. Сталина. Однако Михаил Борисович Пиотровский, директор петербургского Эрмитажа, блокировал предложенный ею перенос из СПб в Москву полотен импрессионистов.

01.07.2013 вышел приказ Минкульта РФ об освобождении Ирины Александровны Антоновой от должности директора ГМИИ. Возглавлявшая музей на протяжении 52-х лет женщина стала президентом этого музея.

Преподавательская и общественная деятельность

Ирина Александровна Антонова преподавала в МГУ на искусствоведческом отделении, вела занятия в Институте кинематографии, работала со студентами и аспирантами непосредственно в ГМИИ, читала лекции в Париже в Институте восточных языков.

С 2011-го стала членом Общественной Палаты РФ, в 2012 была доверенным лицом В.В. Путина на очередных выборах президента РФ, а 11.04.2013 заняла должность главного куратора госмузеев РФ.

Ирина Александровна имеет массу госпремий и правительственных наград, орденов СССР, орденов Российской Федерации, а также в её коллекции находятся французский Орден Командора Почётного легиона и итальянский Орден Командора.

Антонова была замужем один раз в жизни – до самой смерти мужа в 2011-м. Её супруг Евсей Иосифович Ротенберг был доктором наук, искусствоведом, заведовал в Институте истории искусствознания сектором классического искусства.

В 1954-м Ирина Александровна родила сына, мальчика назвали Борис.

Видео Антоновой Ирины Александровны

Интервью Ирины Антоновой телеканалу “Культура”

Интервью Ирины Антоновой телеканалу “Культура”

Добавить комментарий